December 15th, 2019

(no subject)




Вчера, в Тулузе около 3 часов дня агрессивная толпа в 50 человек, разогнала представление в честь Рождества: с живыми яслями, организованными ассоциацией Vivre Noël в провансальской традиции на грузовике фермы - с живыми осликами и овцами. Было запланировано несколько хоров, которые следовали бы друг за другом каждые полчаса: вокальный ансамбль женщин Мелина, трио на флейте с фортепианным сопровождением, играющим Баха, Вивальди, Донцетти, хоровой ансамбль доминиканцев, группа Евангелие в стиле Only Voices, Евангелистский хор.

50 агрессивно настроенных людей напали с криками : "Пошли вон, капиталисты!" Представление пришлось прекратить

Организаторша Сесиль воспринимает все это с философией: «В начале христианам было хуже».

Пушкин Ахматовой и Цветаевой - Ольга Седокова

И столетие мы лелеем
Еле слышный шелест шагов

Анна Ахматова

Пушкиным – не бейте!
Ибо бью вас – им!

Марина Цветаева
Российскому читателю не приходится напоминать о том, что так трудно объяснить за пределами русского языка: о мере Пушкина в нашей культурной истории, а лучше сказать, в том, что Ходасевич назвал «русской легендой». Это не просто мера Первого национального поэта, создателя литературного языка, основателя национальной школы словесности; это и не мера удивительной личности, «русского человека, каким он станет через сто лет» (словами Гоголя), своего рода святого светской культуры, героя собственного жития. Пушкин русской легенды, кроме другого, – таинственный мудрец; в скромной простоте его речи философская герменевтика ищет орфическую глубину, космологические откровения. Но кроме всего названного, в российской славе Пушкина есть еще и неопределимая область избытка, открытая самым разным интерпретациям (так, ничто не мешает представить пушкинский мир как тотально игровой и иронический). Пушкин русской легенды – это ее сердцевина, ее «первая любовь», как сказал о нем Ф. Тютчев. В этой любви, в своем первом свободном самораскрытии:

Как Дездемона, избирает
Предмет для сердца своего –


которое носит для нас имя Пушкина, русская мысль, как в гадательном зеркале, пытается узнать себя и собственное будущее.

И это при том, что собственно литературное воздействие Пушкина на отечественную словесность весьма незначительно; в стихотворном отношении оно явно уступает Жуковскому, Некрасову и Блоку; что до прозы, то пушкинская нарративная и композиционная техника осталась где-то в прологе на небесах; на земле история российской прозы началась Гоголем. Без прямого продолжения остались пушкинские опыты в драматургии, его своеобразнейшая критика, историография, эпистолярий – вещи как будто слишком изысканные, слишком аскетичные и мало «идейные» для большой русской литературы, какой ее узнали в мире. Загадочность славы Пушкина в России, явно несопоставимой с конкретным знанием его сочинений (ведь до нынешнего времени не осуществлено удовлетворительное издание его текстов – что говорить о том, с какими версиями имел дело читатель прошлого века!), его миф, которым многим приходится принимать просто на веру, и который всегда готова утилизовать официальность, не раз провоцировал демократические бунты против Пушкина – олимийца и генерала. И с еще большей силой во времена таких бунтов, в эпохи культурных затмений и крушения гуманизма Пушкин становился оберегом – часто последним, гением-хранителем свободной творческой культуры, «веселым именем», как писал умирающий Блок, которое соединяет «верных» и с которым не страшна обступившая тьма.
Collapse )