Татьяна МАСС (tanya_mass) wrote,
Татьяна МАСС
tanya_mass

Categories:

Надоела политика - мой рассказ про роковую любовь

                                        Когда комиссар  французской полиции  заплачет.

Я   уже могу сказать, что живу на свете   не зря. Я видела, как плачет комиссар французской полиции.   
Меня окликнул   на улице  человек.  Я  всмотрелась в него и, не узнав, пошла себе  дальше.  Но  человек  тот кричал и  махал рукой, направляясь  в мою сторону.  Пришлось останавливаться и ждать его. Когда он приблизился, я узнала комиссара полиции.   Мы   с ним  немного  постояли и   поговорили о том о сем,  как вдруг  ни с того ни с чего  его  лицо  искривилось и  он закрылся  руками. Наклонил голову,   побелевшие  пальцы  морщили  и приподнимали брови,  и чем он  сильнее давил свое лицо, тем громче были рыдания.
Меня познакомила с ним Ира Семенова.  Должна сказать сразу:  это придуманное имя. Настоящее она  не сообщит никому.
Ира  живет в Париже  нелегально. Сбежала  от  новорусского мужа, забрав трехлетнего сына. Назвалась в полиции  Ирой Семеновой и  попросила  политического  убежища во Франции
На первое время она сняла  номер в   чистенькой гостиннице  «АНДРЕ»недалеко от  Монмантра.  Когда   наличные деньги закончились, пошла   просить  помощи  в социальные службы.  Банковскую карту Ира  уничтожила  сразу, чтоб  не было сооблазна взять  денег со своего счета, что дало бы ее мужу информацию о ее местонахождении.
Уехать к матери  она не могла,  потому что муж  установил наблюдение за родительской квартирой там, в России.  Не за  женой он  охотился, а за сыном.
Глядя на свежую, хорошо одетую Иру сухим   птичьим взглядом, уже  первая  социальная работница с удовольствием отказала ей в помощи. Ира пошла   кланяться другим, получив  везде ответ:   «Мест в общежитиях нет».   Но  арабской  паре,  между прочим, не стесняясь Ириного присутствия, выдали ордер на заселение в семейное общежитие.
 На Иру плохо реагируют стареющие француженки.  Что-то в ней их  невыразимо  раздражает,  как будто у этих дам появляется чувство, что все так непрочно в этом мире, где  убегают от мужей  непонятные  русские  жены. Стоит ей появиться в присутственном месте, как   немолодые  женщины, наделенные хоть  какой-то властью над беженцами, начинают с недоумением коситься на нее. Сначала косятся,  потом   раздраженно   делают  замечания, начинают беспокойно шуметь, сморкаться, кашлять, притопывать ногами, совершать   лишние  и ненужные жесты.  Честное слово, я  этому свидетель. Сдержанные   неглупые тактичные  француженки  ведут себя, как девочки младших классов, стараясь  поставить на место новенькую.
Ира, кажется, привыкла к такому поведению  вокруг  нее.  А я очень удивилась, когда мадам средних лет в кабинете работника социальной службы вдруг  достала пилочку для ногтей и  с преувеличенным вниманием начала обрабатывать ногти на руках, не обращая  внимания на Ирин рассказ о том , что ей уже нечем кормить ребенка.
-А почему ты убежала от мужа?-спросила я   потом   у Иры.
-Он меня бил.
-За что ?
- Разве  женщин бьют за что- то?-  сказала она, и  тут-то  я поняла, что, хоть и я помогаю ей, Ира крепче меня  стоит на ногах.  Я вообще  все время чувствовала, что эта ситуация временна:  Ира должна помогать  людям, а не люди ей. Она, как мне сразу показалось, была  из тех женщин, которых моя бабушка называла: пропеченные.
А ведь она была сильно побита жизнью, точнее, мужем.... У нее сломана перегородка носа,  в плохую погоду  глохло  правое ухо после   одного крепкого  мужнина удара по голове, но она плевать на все эти проблемы со здоровьем  хотела. Это  ощущение  ее внутренней силы перебило у меня  первое впечатление «Настасьи Филипповны», которое,  похоже, нервировало стареющих француженок,  чувствующих  в Ириной неустроенности потенциальную   опасность для своих скучных домашних очагов.   А, может быть, ее размашистая  небытовая  жизнь обесценивала их   кропотливые женские труды по созданию   продуманного семейного  гнездышка.
Но если  бы видели тетеньки социалки, как  успокаивается Ира рядом со своим сыном, как нежно журчит их тихая безденежная жизнь, как хорошо им вдвоем, наверное, что- то обязательно  дрогнуло бы в их  сухих социальных сердечках, и  махнув рукой на свои пристрастные оценки, они бы дали им маленькую комнатку  в арабском пригороде Парижа.
После отказов  Ирка возвращалась с сыном в свой отель,  заваривала суп из пакетиков , после обеда они шли  в Люксембургский сад или  в Лувр. Катались на кораблике по Сене, осматривали  собор Парижской Богоматери. Вели праздную  жизнь туристов.
Как это  у Иры в ее ситуации получалось ? Она могла не думать  том , что хозяин  отеля   угрожает выгнать ее за неуплату.    Или о том, что  заканчиваются деньги, а у них нет  теплой одежды для грядущей зимы.
Есть люди, которые морщатся  и отворачиваются от ветра, а есть такие,  кто на него не обращает никакого внимания.  Ну не   мешают  им плохие обстоятельства  радоваться жизни.  И кажется, что у таких людей сил  за пазухой немеряно. И хочется  чему- то  важному научиться у них, раз уж судьба столкнула  с  ними.
Ира  просила  хозяина  немного подождать, надеясь затра или послезавтра получить комнату в общежитии. Хозяина  отеля я видела. Приличный француз, худощавый, немного желчный,   с нормальными реакциями на  постояльцев: сдержанно дружескими. Иру он  не по злобе гнал. Ну  не мог же он превратить свой отель в  бомжатник. Я его понимаю, прожив в Париже дольше Иры. Здесь, как в  любом нормальном  мегаполисе, полно бездомных, странных, нищих людей, которым  позарез нужен ночлег. Если  они узнают, что в отеле « Андре» пускают жить без денег, то приличные люди туда уже не приедут на постой. Вместо них  придут клошары. Отель разорится, и самому хозяину  придется искать место в ночлежке.
Выполняя тяжелую обязанность перед своим бизнесом и своей семьей, хозяин накатал  жалобу в полицейский участок. И  однажды  сумрачным  ноябрьским вечером  к  Ире в номер  настойчиво  постучали  два худеньких молодых  полицейских.    Разрешив оставить вещи в гостинице,  ее  с  сыном забрали в участок для выяснения  личности и обстоятельств жизни.
Там ее допросили с  поляком переводчиком, вызванным в поздний   час специально по Ириному делу.
-Тебе было страшно?-спросила    у нее  я .
-Было  смешно:   сцена,  как в кино:  полицейский участок в центре Парижа. В  окне  светится Эйфелева башня.  Меня допрашивают красавцы полицейские с  бравой выправкой. Демид рисует рядом, высунув язык.
И  в этот самый момент  угораздило  комиссара полицейского участка  за какой-то  служебной надобностью заглянуть в кабинет, где допрашивали Иру. Он постоял, посмотрел на нее, вышел, потом зашел опять. Она   учтиво  улыбнулась ему на всякий случай,  учуяв  обостренной  интуицией   безъязыкой иностранной беженки   шефа этих строгих парней.
- Ну вот до сих и расплачиваюсь за свое угодничество... со вздохом скажет  мне позже Ира.
Про роковую роль взглядов  для зарождения страсти много написано. Что повторяться...
Комиссар  не на шутку влюбился в Иру.  Он  немедленно зажегся об ее огонь, хотя этот  Ирин огонь не имел к нему никакого отношения и горел в ней постоянно и ровно, как  какая нибудь газовая труба на нефтедобывающем промысле.  Комиссар    потерял свою разумную холодную голову. Это вскоре стало очевидным для всех.
И это имело для нее значение.  Оказывается, Иру не могли выселить на улицу с ребенком, поселись она хоть в отеле «РИТЦ» , потому что  в  ноябре во Франции  вступает в силу закон о холодах.   Полицейские по просьбе хозяина « Андре»  брали ее  на испуг, заставляя уйти из отеля добровольно. Комиссар  не на шутку разозлился  на своих ребят, узнав обстоятельства дела. Он не кричал на них, но так жестко распек , что парни вспотели от страха потерять работу. Они же нарушали закон. И комиссар  указал им  на это.
Иру, как хрупкую вазу, доставили  обратно в отель в полицейской машине. Ее вещи, правда, уже были сложены  в чулан под лестницей,  ее номер вымыт и приготовлен для следующих постояльцев. Хозяин, поняв в чем дело,  перекосился в лице,   и если бы не строгий караул полицейских, доставивших Иру  с уснувшим сыном  по месту жительства, он  бросился  бы  телом  наперерез защищать свою частную собственность.
Итак, Иру оставили жить в отеле до весны. В  апреле переставал дейстовать закон,  который давал ей право оставаться в отеле без оплаты.  Но   пролетел  легкомысленный парижский май, наступил   жаркий июнь, а Ира все еще жила  в «Андре».  Никто не выгонял ее на улицу.   Потому что у  Иры был покровитель:  комиссар   полиции одного из  парижских округов.
-Она не любит его-  уверяла   меня русская   парикмахерша  Виктория,  -он подарил ей одежду, бижутерию,  купил телевизор. В мае возил ее  с сыном в Монако. А она все равно не любит.
Другая общая знакомая  подшучивала на Ириной  историей:  -Она ведь бросала его  после Рождества.  Она сказала  ему,  что  видеть его больше не может, что он похож на  слишком преданного пса-когда женщина хочет унизить влюбленного в нее мужчину, она найдет такие выражения, что  у него остается только один выход- уйти. Но пришла весна, он пригласил ее на юг, и Ирина согласилась. Слаб человек! Слаб!- с юмором заканчивала знакомая, играя  ямочками на   пожилых щечках.
Даже портниха армянка Сусанна, которая никогда в глаза не видела Иру, веско рассуждала  об этом деле: Была бы  у меня такая возможность, как у Ирэн, я бы паспорт  французский сразу получила. И своих сестер из Еревана перевезла бы. Нужно  бы ей  о своих родственниках  подумать. Но я же не такая уже красавица, какой была в 20 лет.... В меня уже не влюбляются никакие комиссары- не  без  горестной зависти признавала Сюзанна,   гортанно откликаясь  на голос мужа из кухни:  Ну принеси  нам кофе сюда, Ашотик!
Женщины- эмигрантки не осуждали Ирку, разлучившую комиссара с женой и двумя детьми. В   Ириной ситуации   любовь   комиссара  была  шансом, подаренным судьбой.   Да они и  сами были   перекрученные эмиграцией,  на время потерявшие всяческие  отриентиры, кроме одного - выжить. И армянка Сусанна, начавшая  в Париже вдруг командовать  безработным мужем на правах кормилицы семейства. И  парикмахерша Виктория,  закончившая  у себя в Минске иняз с красным дипломом, что  очень помогло ей быстро пройти стажировку на парикмахершу в парижском пригороде. 
Все, кто рассуждал о ситуации Ирины  брали за точку отсчета  одно - выживание  женщины с   маленьким ребенком в условиях эмиграции. Любовь здесь  теряла сладкий сентиментальный дух, становясь жесткой экзистенциальной  связью в безвоздушном пространстве.
Ира позвонила мне  жарким  июньским полднем. Я работала за компьютером, не отвечая  на звонки- писала срочную статью в номер. Но увидев  на  дисплее имя: Ирина Семенова, ответила сразу.
-Привет, Таня! Давно мы с тобой не общались!
- Привет , Ира. Но я знаю, что у тебя пока все нормально. Из гостиницы вас пока не просят?
-Не просят- засмеялась Ирка.   Жан Кристоф держит на контроле.
И мы договорились вместе  поехать в Дисней лэнд на следующий  уикэнд.
Там  я и увидела ее  комиссара полиции. Высокий месье с  немного испитым лицом. Холодный и сдержанный.  Подчеркнуто вежливый.  Держащий дистанцию. Возраст на вид  определялся  около  45 лет. В молодости был, кажется,  красавец мужчина, но сегодня голова полысела, глаза поблекли, от сидения за столом появилась легкая сутулость в  узковатых плечах. Впрочем, я не особенно разглядывала его. Он, как будто чувствуя свою особую ситуацию  влюбленного в молодую капризную русскую пожилого мужчины, напрягался при каждом взгляде в его сторону.
Ирка  же  заметно задыхалась  за стеной,  возведенной  вокруг нее   обожанием комиссара. Она, кажется, решила быть веселой несмотря ни на что,  и блестела вокруг себя  темными глазами, пытаясь радоваться жизни, летнему теплу,  мгновеньям  беззаботности.
Но Жан Кристоф сам все усложнял. Он  суетливо доставал билеты на аттракционы,   мужественно прокладывал  своей королеве путь в толпе,   бросался встречать  ее- смеющуюся Ирку -после аттракционов.   Как будто   напоказ,  как будто все время хотел заслужить ее одобрение. И я видела, как гасли ее  разгоревшиеся на « русских горках» глаза, встречая его  собачье преданное выражение.
Тут она и сказала  мне про то, что расплачивается за свою угодливость.
На  аттракцион ТОТЕМ ИНФЕРНАЛЬ мало кто соглашался  второй раз.  Дюжину храбрых безумцев, едва прикрепленных ремнями к   хилым табуреткам, поднимали по чертову пальцу на высоту двенадцатиэтажного дома и свободно бросали вниз. Ирка   испытала там  два свободных падения зараз, вернувшись   пьяной вдрызг  после двойной дозы  мощного адреналина. Свежая ,  с горящими глазами, светясь атласной кожей, она была  вся  какая-то омытая  трансценденностью риска  падения  в пустоту.
Комиссар, играя с Демидом,  смотрел на нее , мучаясь  любовью. Ира  взахлеб общалась  с нами-русскими, не глядя в его сторону.
Ирэн...-  наконец, позвал он ее,  и прикоснулся  липким полуобъятием к ее  плечам.
Ира обернулась и посмотрела на него таким взглядом, что всем все стало сразу ясно. Кроме него. Комиссар  просто  не хотел ничего видеть и знать.

После поездки в Дисней- лэнд мы не  долго общались. До меня доходили слухи, что они поселились вместе , что  он пробил ей через  свои связи в Елисейском  дворце паспорт беженки, что их видели вместе на балете  Бориса Эйфмана в  Парижской опере.
Я  встретила Иру    зимой, через  полгода  после общей поездки в Дисней Лэнд. Она несла пакеты ,  возвращаясь  с арабского рынка.  Лоск пропал. Одежда поизносилась. На Ире были босоножки, надетые с  теплыми носками.Я  догадалась , что у нее нет обуви, кроме той, в которой она убежала от мужа.
Мы пошли к ней пить кофе.  Она жила все в том же отеле.  Войдя в чистенький холл, я заметила, какими взглядами обменялись  прислуга с хозяйкой.   Ирку тут, кажется, не любили...
В  крошечном номере,  окно которого выходило во вдор, заставленный мусорбными баками, стояли кровать, стол  и стул. Шкафа не было.  И никакого телевизора, о котором сплетничали.
-Вот для меня лично комнату переделали  из  чулана. –рассказывала  Ира,  устанавливая   самодельную турку из консервной банки на элетроплиту .
В номере не было ни душа ни туалета.  Номер с маленьким окном был  темным. Особенно  сейчас - в ноябрьский дождливый день.
-А Жан Кристоф не помогает?- задала я вопрос,  вертевшийся у меня с самого начала.
-Я же  ушла от него. Сразу после Дисней- лэнда.  А осенью мне дали статус беженки.
Ирка  похудела,   появились мелкие сухие морщинки вокруг глаз. На ней не было уже  следа русской свежести.  Исчезла и беззаботность.
В ее номере , я пригляделась,  царила  элегантная  нищета.  Веточка  сухой рябины в самодельной вазе из пластиковой  бутылки, обмотанной бечевкой;  детские рисунки, развешанные  по стенам; облупленные, зато старинные чашки для кофе.  И на полочке  атласная потертая шкатулочка с бусиками.
Вокруг  Иры    всегда образовывалась  вкусненькая атмосфера. В этой темной лачуге ей удалось создать уютный уголок.  Уже и  бедняцкая   обшарпанная мебель  в номере перестала  меня угнетать.

-А  как же   пережил комиссар ваше расставание?
-Как ... плохо, наверное.
-Тебе его не жалко?
-   Ну, жалко...   Но я  на своей шкуре поняла   одну  вещь: нельзя использовать  другого  человека даже в самой крайней ситуации. Нужно  самой переголодать, перестрадать, грызть ножки от стула...  Тогда что- то получится.
-Умри, но не давай поцелуя без любви!-  с привычной парижской гримаской  процитировала я .
-Да-серьезно  посмотрела на меня Ирка. И я  вновь  почувствовала   ее характер, который, казалось было,  расстворился в заботах выживания.
-Нельзя целоваться без любви,  продаваться  за паспорт , даже за французский,  за жрачку-одевачку,  и даже за крышу над головой, когда тебя с ребенком гонят на улицу.
Волна сочувствия  согрела меня:   я заметила, что Ира очень  похудела,  на шее  у нее проступали  голубые жилки, когда она  горячо делилась своими   идеалистическими  идеями  о жизни..
-Забудь, Ира, ты же выкарабкалась из этой  ситуации с комиссаром.
-Нет, не выкарабкалась.... Все время этот выход маячит... Нам  трудно материально бывает ... Демид не ест в социальных столовых для бомжей.. Да и  я там не могу  ничего есть там.
-Долго вам тут жить? Когда дадут жилье?
-Нет жилья. Парижская проблема... говорят, что французских бомжей негде расселить, а вы тут  понаехали.
Раздался  резкий стук в дверь  и на пороге показалась уборщица в полосатом халате
-Мадам Семенова,  бонжур! У хозяев отеля к вам вопрос: почему вы пользуетесь плитой в номере? Это запрещено правилами отеля. Вас уже предупреждали ...

  На Париж упали  синеватые ноябрьские сумерки. Я рассеяно ступала в лужи, возвращаясь к себе домой по  дождливому городу.  Впечатление от  разговора с  Ирой не отпускало.
В эмиграции много тяжелых судеб,  эмиграция  - непростой крест.   Столько    сильных   плеч  звонко хрустнуло  под его тяжестью.  Первыми-это все знают-  ломаются в эмиграции мужчины, спиваясь или подсаживаясь на иглу.
Ира  не то чтобы сломалась. Она   как будто  заблудилась во внешних обстоятельствах и  в людях. Но отчего она, не агрессивная, открытая, вызывала  во многих  такую свирепую любовь и такую сладкую ненависть?
И какой  же урок   могла вынести из  всего этого Ира? Если жизнь загнала ее в такой темный тупик, и она все честно переживет,  то наступит ли  благополучный конец всему этому? Или кроме самого урока для человеческой души нет никакого смысла во всем этом? Мои размышления были  беспорядочными, но  честными.  Потому что, разгадывая  чужие жизни, мы  на самом деле всегда  хотим понять что- то важное для себя.
И вскоре после этого  я  встретила  ее комиссара.  Мы немного поговорили.  Потом он неожиданно  расплакался, но   взял себя в руки, высморкался в отглаженный клетчатый  носовой  платок./  Таких уже ни у кого нет- заменили одноразовые бумажные/. И пошел меня провожать. Чтобы  поговорить об Ире.
- Я  люблю Ирэн. Никого так не любил в своей жизни, как ее.   Я даже своих детей, признаться, так не люблю,  как ее.  Я  так легко отвык от дочерей и от жены... А Ирэн меня не  отпускает.  Я разволновался, увидев вас, потому что  вы ее подруга.   Я ее не видел уже два месяца.
Мы шли некоторое время молча.
Он  ждал от меня каких- то слов, но я  не  знала, что  сказать ему ... 
-Я просил ее хотя бы дать мне возможность видеться с Демидом.  Я   привязался к нему. Это очень умный, необыкновенный ребенок. Но она  запретила, сказала, что для меня это только  предлог , чтобы  опять прийти к ней...
Мы опять помолчали. Мне  уже стало жалко, что Ира  рассталась с ним. Он  ведь по- настоящему любил ее.  Я это  ощутила,  видя   смирение ,  с которым  комиссар говорил об Ире:   смирившись под  тяжестью своего чувства  к ней, неся его как крест, не радуясь, а  горюя.
-Ей будет так трудно! Она- русская в чужой стране с маленьким сыном... ВЫ еще не знаете французов... Вы, русские, открытая эмоциональная искренняя нация... мы не такие. Ее уже травят в отеле. Ей  предоставят  тяжелую грязную работу и она будет зарабатывать на хлеб,  убирая чужие квартиры...  Она   будет страдать от нужды... А я  бы  все сделал для нее.!Татьяна ,  прошу вас, скажите ей,  что  я   готов помочь ей, что я люблю ее по- прежнему. Передайте ей, что я не могу без нее жить.
Я пообещала, мы расстались.
А  на прощанье я  по доброте душевной все- таки  сказала ему, что, может быть, они еще помирятся...Видели бы вы, как просияло его лицо....
Но Ира  не вернулась к комиссару. Она затерялась в парижском многолюдье,   съехав из  отеля  в комнату в общежитии. Я  неожиданно встретила ее  через два года.  Она продавала картины  на ярмарке художников   на набережной Сены.  Виды Парижа  в стиле Марианны Веревкиной. Сочно, ярко, немного наивно, но свежо.
-Твои работы?- удивилась я.
- Да.
-Ты что, рисуешь?
- Я же  закончила художественную школу.
-И покупают?
-В основном  наши, русские туристы.
Ира  стала  совсем другой. Парижанкой,  чуть богемной , чуть   отстраненной, как все художницы.  Одета она была  никак,  что  здесь  почитается за шик, хорошо говорила по -французски, и  на прощанье подарила мне свою картину «Люксембургский садик  вечером».

Татьяна МАСС. ПАРИЖ  2010 год.


Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments