Четыре

Митя, Ваня, Алеша и Смердяков. Из этих стихий состояла Россия Достоевского перед тремя революциями, одной гражданской войной и двумя мировыми войнами



Своих «Братьев Карамазовых» Достоевский пишет как «историю одной семейки». В главных персонажах, связанных кровными узами, должна уместиться Россия с точки зрения психологических типов. Идея грандиозная и простая одновременно. Четырьмя первоэлементами древние определяли все относящееся к видимому миру. Огонь – вода, земля – железо. Так же и классифицированные еще в античности флегматики, сангвиники, холерики и меланхолики охватывают все человеческие темпераменты. С оговорками, конечно, но охватывают. Есть к тому же и промежуточные состояния. Так, между севером и востоком есть северо-восток, между югом и западом – юго-запад (сторон света ведь тоже четыре). Следовательно, и между сангвиником и холериком может быть нечто среднее, и четырьмя ярко очерченными типами, допуская нечто промежуточное, можно описать основные характеры народа.

  

Митя, Ваня, Алеша и Смердяков. Из этих стихий состояла Россия Достоевского перед тремя революциями, одной гражданской войной и двумя мировыми войнами. Такой она стояла перед его умным взором до коллективизации, культа личности, оттепели, освоения космоса, горбачевского предательства и ельцинского броневика. Интересно, найдем ли мы эти типы сегодня? Если да, то Россия сохранила себя с точки зрения человеческих характеристик. А вдруг нет? Тогда мы уже другие, или те же, но радикально изменившиеся. То есть какая-то уже совсем другая Россия, которую нужно изучать по другим книгам. Приглашаю вас к размышлению на тему, зная, что исчерпывающего ответа не будет. Но все же…

Митя. Это сильный и неуемный человек. Он страстный, страшный в гневе или хмелю, но честный. Деньгам цены не знает. Для него они всегда средство. Красть, плести интриги – не его стиль. Чужую вину на себя взять он способен. В бой пойти может. Слабого если обидит, то раскается. В правду верит, в любовь тоже верит. Большое дитя с тяжелыми кулаками. Вы таких видели? Лично я видел.

Иван. Далеко зашедший теоретик. Сердце в нем холодное, эгоистичное, а умная голова все время придумывает себе и своему своеволию оправдания. Благо силлогизмы составлять западная наука научила. Иван ведь западник и умник. Он холодный, как змей, и любую теорию выдумать способен. Или из баловства, или из бунта против Бога. Потом эти теории заживут самостоятельной жизнью, хоть бы автор в них и раскаялся.

Алеша – это душа семьи после смерти матери, загнанной в гроб отцом-изувером. Только мать была почти бессловесная, а Алеша умный и говорить может. Он близ старца, за всю семью молитвенник. Ему жалко всех. Всех понять хочется. От грехов человеческих он не отворачивается, но стремиться к евангельской любви ему это не мешает. И в монастырь он идет не оттого, что перед барышнями робеет или фантазировать о духовности любит. Он узнал, сердцем узнал, что во Христе правда, и размениваться не хочет.

    От грехов человеческих он не отворачивается, но стремиться к евангельской любви ему это не мешает

Ну, и Смердяков. Его-то вы точно видели. Этот говорит: «Лучше бы Россия Наполеону сдалась, тогда бы мы сегодня в цивилизации жили». Смените в этой фразе Наполеона на Гитлера, и вы сразу поймете, как часто с этим типом встречались, хоть в жизни, хоть в прессе, хоть в телевизоре.

Вот они четверо. Как четыре стороны света и как четыре начальных элемента китайской натурфилософии. Видели мы их или нет? Конечно, не в том виде, в котором их образы экранизировал Пырьев, и не так, как их покойный Илья Глазунов в иллюстрациях к роману изобразил. От внешности нужно отвлечься. Алешу, к примеру, не стоит только по рясе отыскивать. В рясе может и Смердяков ходить. Никого не любящий Иван тоже может в сан облечься. Дело в душевном типе. В направлении жизненных сил.

Митю можно определить как русскую натуру, не обработанную Евангельской благодатью. Это природный русский человек, где слово «природа» противостоит словам «культура», «цивилизация», а если не противостоит, то перекрывает их собою. Даже странно, отчего он в башмаках и камзоле, а не в лаптях и рубахе. По-моему, множество русских людей именно таковы. С ошибкой скроены, но крепко сшиты.

Вот уже Иван – это русский человек, прошедший школу любви к западным ценностям. Обработка своеобразная тут была. «Русского буйства» он сторонится; «русское хамство» ему претит; на «русскую грязь» он по-заграничному морщится. Он русский по языку и крещению, но внутри у него холодно, как в погребе, несмотря на слова о «слезинке одного ребенка». Да и ум его весь какой-то не созидательный, ядовитый. Таких русских людей, думаю, тоже очень много.

Алеша – это русский человек, ставший на путь Евангельской жизни. Это обрабатываемая природа. Еще не готовый святой, но лишь возможность святости. Как юный Сергий, только вынашивающий мечту о жизни монашеской. Это оправдание всей семейки. Таких людей, к счастью, немало. Может ли быть их много? – вопрос. Да и какими цифрами измеряется здесь понятие «много»? Они есть. Никогда не исчезали пока. И это тип связующий, потому что Мите с Иваном говорить не о чем. Иван со Смердяковым, если и поговорят, то договорятся до отцеубийства. А Алеша, он со всеми близок, и общение с ним никому не вредит. Даже отца своего, все почти человеческое растерявшего, он не презирает и не осуждает.

Смердяков же – это и не природный человек в необработанном виде; и не человек, ставший на Евангельский путь; и не человек западного ума и воспитания. Это нравственно сгнивший русский человек. Поговорить ему приятно про западную культуру и про то, что чудеса – это глупости, но собственно культуры у него нет, и сердце его не там. У него уже почти нет сердца. Делось куда-то или отсутствовало изначала. Все же вспомним, от какого отца он зачался. Этот персонаж тоже в нашей жизни присутствует.

И вот я спрашиваю сам себя после всего сказанного, Россия мы или уже не Россия? Думаю, что мы все та же Россия. Кому любовь до смерти, кому в тюрьму без вины. Разговоры о Боге в трактире, святость по соседству с полным неверием. Все есть. Да, конный экипаж сменился автомобилем, штиблеты – туфлями, и бреемся мы (кто бреется) не у цирюльника, а дома перед зеркалом. Количество подобных перемен огромно, оно застит глаз, и кажется, что все поменялось в корне. Но вот корень-то и цел. Одни ветки пообломало. И в некоем старике вдруг без ошибки узнаешь масляные глазки Карамазова-старшего, хотящего «в чине мужчины подольше пожить». А в другом философе разглядишь Ивана, с которым в эту самую ночь бес разговаривал. Про тех, что «всю Россию ненавидят» и говорить не приходится. Они сами хотят, чтоб их услышали и узнали. Конечно же, есть и Алеша. А если рядом его нет, то есть те, кто с ним лично знаком или о нем слышал.

http://www.pravoslavie.ru/107025.html

Recent Posts from This Journal

Если 4 стихии то не железо, а воздух. А в китайской системе и воздух, и метал - 5 искусственный элемент обозначение человеческого разума, или что-то того, точно не помню. Ну собственно пост грешит и гораздо большими смысловыми ошибками. Мораль почитайте лучше труды по фенг-шую Вам потом пригодится, а это, извините, высосанное из пальца ПГМ, в чистом и не замутненном виде.
Татьяна, надо сказать, "Братья Каромазовы" - был только зачалом грандиозного замысла. Подробнее: https://studfiles.net/preview/4127866/

ИЗ ДНЕВНИКА А.С.СУВОРИНА:

В день покушения Млодецкого на Лорис-Меликова я сидел у Ф. М. Достоевского.

Он занимал бедную квартирку. Я застал его за круглым столиком его гостиной набивающим папиросы. Лицо его походило на лицо человека, только что вышедшего из бани, с полка, где он парился. Оно как будто носило на себе печать пота. Я, вероятно, не мог скрыть своего удивления, потому что он, взглянув на меня и поздоровавшись, сказал:

- А у меня только что прошел припадок. Я рад, очень рад.

И он продолжал набивать папиросы.

О покушении ни он, ни я еще не знали. Но разговор скоро перешел на политические преступления вообще и на взрыв в Зимнем дворце {2} в особенности. Обсуждая это событие, Достоевский остановился на странном отношении общества к преступлениям этим. Общество как будто сочувствовало им или, ближе к истине, не знало хорошенько, как к ним относиться.

- Представьте себе, - говорил он, - что мы с вами стоим у окон магазина Дациаро и смотрим картины. Около нас стоит человек, который притворяется, что смотрит. Он чего-то ждет и все оглядывается. Вдруг поспешно подходит к нему другой человек и говорит: "Сейчас Зимний дворец будет взорван. Я завел машину". Мы это слышим. Представьте себе, что мы это слышим, что люди эти так возбуждены, что не соразмеряют обстоятельств и своего голоса. Как бы мы с вами поступили? Пошли ли бы мы в Зимний дворец предупредить о взрыве или обратились ли к полиции, к городовому, чтоб он арестовал этих людей? Вы пошли бы?

- Нет, не пошел бы...

- И я бы не пошел. Почему? Ведь это ужас. Это - преступление. Мы, может быть, могли бы предупредить. Я вот об этом думал до вашего прихода, набивая папиросы. Я перебрал все причины, которые заставляли бы меня это сделать. Причины основательные, солидные, и затем обдумал причины, которые мне не позволяли бы это сделать. Эти причины прямо ничтожные. Просто - боязнь прослыть доносчиком. Я представлял себе, как я приду, как на меня посмотрят, как меня станут расспрашивать, делать очные ставки, пожалуй, предложат награду, а то заподозрят в сообщничестве. Напечатают: Достоевский указал на преступников. Разве это мое дело? Это дело полиции. Она на это назначена, она за это деньги получает. Мне бы либералы не простили. Они измучили бы меня, довели бы до отчаяния. Разве это нормально? У нас все ненормально, оттого все это происходит, и никто не знает, как ему поступить не только в самых трудных обстоятельствах, но и в самых простых. Я бы написал об этом. Я бы мог сказать много хорошего и скверного и для общества и для правительства, а этого нельзя. У нас о самом важном нельзя говорить.

Он долго говорил на эту тему и говорил одушевленно. Тут же он сказал, что напишет роман, где героем будет Алеша Карамазов. Он хотел его провести через монастырь и сделать революционером. Он совершил бы политическое преступление. Его бы казнили. Он искал бы правду и в этих поисках, естественно, стал бы революционером...

Биографы и исследователи уверяют, что Анна Григорьевна Достоевская знала о трагической судьбе Алеши, намеченной писателем, но в силу особенной остроты данной темы или по каким-то другим соображениям не сочла возможным сообщить об этом (ее воззрения отличались слишком прямолинейно-верноподданническим характером).

В своей книге «Th. M. Dostoewsky» (Berlin, 1899) Н. Гофман, опираясь на сведения, полученные от Анны Григорьевны, рассказывает о втором романе о Карамазовых: «Алеша должен был, таков был план писателя, по завещанию старца Зосимы идти в мир, принять на себя его страдания и его вину. Он женится на Лизе, потом покидает ее ради прекрасной грешной Грушеньки, которая пробуждает в нем карамазовщину, и после бурного периода заблуждений и отрицаний, оставшись бездетным, облагороженный, возвращается опять в монастырь; он окружает себя там толпой детей, которых он до самой смерти любит и учит и руководит ими.
Мой пазл
Ельцин. Сангвиник, готовый на всё ради власти. Иван, конечно.
Горбачёв. Увёртливый, но всё же Митя. Тоже сангвиник, но послабее Бори будет.
Смердяков. Боюсь, что Гозман. Ну, или Сытин. Они друг друга стоят. Холерики оба.
Алёша. Вакансия свободна. Скорее всего, он есть, но мы о нём пока не знаем.
Re: Мой пазл
интересно...
тоже завертелись мысли, кто есть кто
Путин тоже Иван, кажется
А вообще, Татьяна, мне жутко не нравится, если мы всей Россией обречены топтаться у достоевского кола. ФМ разрушил в моей доверчивой юности пару дружб, которыми дорожила. И моя русская самоидентификация связана скорее с Тургеневым,Грибоедовым и Высоцким.