МОЛОДАЯ КАРТОШКА. Юнна Мориц



  Старуха жила и жила. Вся высохла до последней
человеческой звонкости, вся сморщилась до последней серебряной ниточки
на плешивой макушке, но в свои восемьдесят шесть лет не отсохла совсем
от дерева жизни так, чтоб отлететь на ветру шелушинкой и растопиться в
нашей общей природе. Кто-то в раздаточной времени помнил о ней и
ежегодно выкраивал ей кусочек старушечьей жизни, совершенно не пригодный
для более молодого существа – разве что для котенка?..

  Но старуха благодарила, весело улыбаясь
лукавым сморщенным ртом с тремя зубками. И ежегодно второго февраля, в
день своего рождения, повязавшись нарядным кашемирным платком, со всех
сторон и так и эдак оглядывала свой новый кусочек жизни – на что он
годится и как пустить его в дело, чтобы хватило до следующей раздачи.

  Втайне старуха была уверена, что там, на
раздаче житейного времени, как-никак ценят ее смекалку, ее нежадность и
нетранжирство, ее маленькие уловки на пользу мальчику, через которого и
шло к старухе главное – охота жить и хозяйничать жизнью, несмотря на
крайнюю старость с ее уродством и немощью.

  И на этот раз старуха распорядилась своим
кусочком недурственно: в мае она вместе с мальчиком вскопала вдобавок к
огороду еще и несколько соток заводского поля, картошку там посадила,
чтобы ту картошку и на зиму запасти, и на рынок снести, а мальчика
приодеть на вырост для его будущей без нее жизни.

  Откуда у такой старухи в сыновьях мальчик
двенадцати лет завелся – никто не слыхал, и старуха молчит. Она свое
дело знает. Сама живет и мальчику жить дает. Но торопится старуха,
торопится – помнит, что кусочки ее жизни вот-вот кончатся, и хватит ей
только вздохнуть, моргнуть да ноги протянуть...

  Определила она мальчика позапрошлым летом к
подруге в артель коробочки расписывать. И так славно, так ладно у него
это расписное дело пошло, что старуха сама собой талант у мальчика
пронюхала и не дала в землю зарыть! Куда-то они с подругой грамотной
написали, кто-то молодой с бородой приехал, и теперь возьмут мальчика с
осени в художественную школу с общежитием. Худой у старухи мальчик,
кашлючий, ростом мал, криволап, нос морковкой, глаза бусинками, никакой в
общем прелести, но имеется необычайность чувствительная – то ли
сиротство, всем за жизнь свою благодарное, то ли впрямь художественный
талант, искра божья, да ведь написанное святым духом только святым духом
и прочесть можно.

  А пока захотелось старухе с мальчиком молодой
картошки попробовать. Соседка вчера ездила на заводской участок, ведро
накопала, картошка – прелесть!..

  Вышла старуха на дорогу, а там знакомый шофер
починяется, сговорилась она с шофером, и подвез он ее с мальчиком в
грузовике. Погода была золотая, солнце лилось, текли ветерочки. Мальчик
копал молодую картошку, а старуха обтирала ее от земли, в два ведра
складывала – одно сами съедим, одно всем продадим. Она ничуть не думала о
продаже дурно, потому что многое для жизни приходилось ей покупать. И
для нее было естественным, чистым делом продать на рынке ведро картошки
или корзину лука, чтобы купить постного масла, сахару, мыла, вермишели –
да мало ли чего?.. И яблоки она продавала охотно, если родились, и
смородину, и крыжовник – стаканчиком.

  Однажды какой-то летчик купил у нее землянику и
обозвал старуху противным словом таким: «Спекулянтка! Продаешь, чего не
сажала!»

  Старуха отняла у него газетный кулечек и
вернула восемьдесят копеек за стакан земляники, которую нынче утром
собирала она в лесу, ползая на карачках в мокрой траве. Она уже
встрепенулась было ему объяснить, как поесть землянички бесплатно, да с
какой платформы на какой поезд садиться, да сколько ехать до той
землянички, а сколько двигаться пешим ходом. И вдруг поглядела в его
стальные глазки, надутые неправедным гневом и богопротивной правотой, и
расхотелось ей тратить на этого молодого летчика свой кусочек
старушечьей жизни.

  Сейчас она вспомнила об этом с улыбкой и была
довольна, что так по-хозяйски распорядилась тогда своим небесным добром,
а также земным. Нечего тратить ей зря последние силы на молодого
балбеса, который желает задаром поесть что на земле растет и что старуха
ползком собирает. Ей надо тратиться только на мальчика, прискорбная
сиротская тайна которого ей одной известна и ею же напрочь забыта,
поскольку старуха укромно простила кого-то и дозволила кому-то
перевалить со своей молодой на ее старушечью шею эту славную, горькую
ношу – ничейного мальчика, который сделался главным делом старухиной
жизни.

  Ах, как чудесно пахнет в ведре на картофельном
поле молодая картошка – вы помните? Ну, конечно, еще бы! Старуха
сложила шесть кирпичей, развела огонь и поставила с водой котелок. А в
газете у нее лежал настоящий копченый лещ! И думала старуха о том, как
ловко она догадалась в тот раз притащить эти шесть кирпичей и спрятать
их под ботвой. Хорошие мысли старуха любила, хорошие воспоминания,
добрые знаки, веселые мелочи – всё, что радует, длит, одаряет нечаянно.
Она сидела сейчас на теплой, сухой земле и грелась под боком жизни,
бросающей и старухе свои душистые кусочки, и мальчику, и ласточке, и
стрекозе, и всякой мелкой букашке. Ее глаза слезились в тепле, и она
утирала влагу сухой желтой ладонью, и бубнила какую-то песенку, слова
которой знала когда-то, еще полвека назад или даже меньше...

  Тогда у старухи были свои законные, такие же
мальчики, как вот этот, Саня и Сеня их звали, Саня и Сеня... И муж был,
Григорий Петрович. На фронте Петрович сошелся с другой и домой не
вернулся. Дети выросли, – он написал, – и теперь забот у тебя никаких,
живи в свое удовольствие, выходи замуж, старуха! Большой шутник был
Петрович, всякую работу любил, петь-плясать, с бабами кувыркаться. И в
двадцать лет, и в двадцать пять называл он ее весело: моя старуха! Ведь
был он моложе на целых два года, а уж лет пятнадцать как помер от сердца
в больнице. Ох, веселый был человек! Мужик был! – старуха вздохнула с
улыбкой, повернутой куда-то в синюю глубь своих маленьких глаз и в еще
более синюю глубь своей памяти, где грелась сейчас на солнце ее
крохотная душа.

  Она ловко слила воду и слегка выпарила
картошку, подбрасывая ее в котелке и глубоко вдыхая белое жаркое облако,
выпиравшее из посудины. «Щас накормлю молодой картошкой и лещиком, и у
меня для него яблоко наливное припрятано, в этом году яблок не жди,
недород, шиповника насушу», – бормотала сама с собою старуха,
раскладывая копченого леща на газете со всей подобающей для эдакой рыбки
почестью. Она полила мальчику на руки из бутылки, он умылся и отер лицо
подолом рубахи. «Однако ж, ты – кра-а-а-сивый мужик!» – сказала старуха
протяжно, и мальчик ей улыбнулся грустно и широко своим некрасивым
лицом. Он был толстогуб и скуласт, с синими, как у старухи глазами – без
никаких ресниц и бровей.

  Но если уж вспоминать... а вспоминать старуха –
ужас как! – не любила, поскольку в памяти были тоска и боль, которые
мешают делать жизненное действие... Так вот, если уж вспоминать, крепко
язык прикусив и ни-ни! ни звука, то мальчика этого, десяти месяцев от
роду, привез как-то летом сын ее Сеня, врач из Полтавы, и сказал, что
оставит до осени. Сене тогда шел пятьдесят третий год, а жене его, Ане,
пятьдесят пятый. Старуха спросила: «Анюта знает?» А сын ее несчастный
ответил: «Узнает... если жив буду». Но Сеня той осенью умер в своей
больнице, разрезанный на операции, а старухе пришло письмо от
Карнауховой Светы двадцати трех лет, что мальчик этот – ее, что Сеня
жениться на ней не стал, а теперь заберет она мальчика, если выйдет
замуж за хорошего человека, согласного на воспитание чужого ребенка.

  Старуха ласково ей ответила, чтоб выходила
замуж для своего семейного счастья, а за мальчика не беспокоилась, он
хорошо очень устроен у богатой старухи. Тут она лизнула конверт по
клейкому краешку, залепила его как следует и отослала в ящик, помолясь о
том, чтобы гражданка Света Карнаухова подольше не волновалась о
мальчике в своей грядущей супружеской жизни.

  Все подруги старухины померли, кроме двух, но
эти две казались ей вечными, они расписывали в артели коробочки,
шкатулки и другую ненаглядную красоту. И старуха искренне полагала, что
подруги ее будут живы, пока в артели краски не кончатся, а краски не
кончатся никогда, иначе станет намертво производство и все мастерицы
разом помрут.

  – Ешь, – говорила она мальчику, – глянь, какая
рассыпчатая, снегурочка! А лещик-то мировецкий! С моими подружками не
пропадешь, завсегда угостят. Ты в случае какой беды к мастерице Клане
приклеивайся, тебе до взрослости уж недолго, лет пять, а Клане семьдесят
шесть всего-то, еще молода, поможет! – и старуха сияла при мысли, что
так хорошо-распрекрасно она в этой жизни устроилась, выбрав себе таких
молодых и надежных подруг.

  – Эй, старуха! Привет! Как живешь, старушенция! – с гоготом и улюлюканьем подкатились трое парней, совершенно ей не знакомых.

  Старшему было на вид лет двадцать, он нагло
без спросу запустил руку в котелок с горячей картошкой и стал уплетать,
чавкая и чмокая напоказ. Помладше, лет восемнадцати, выдрал у мальчика
боковину леща, смазал ею ребенка по лицу и громко, как животное, стал
сосать рыбье мясцо, как если бы оно сделалось стократ вкуснее – от
униженья ближнего. А веселый и злой, лет шестнадцати, помахал перед
бабкиным носом физкультурным своим кулаком и рявкнул:

  – А ну, гони, бабка, рублики на выпивку – во
как в глотке пересохло, харкнуть в рожу твою нечем! И цыц – будто денег
нету! Я тебя тут прямо на поле ногой раздавлю, как картошку вареную! И
щенка твоего так в рыло хрясну, что станет он удобрением – ха-ха-ха! – и
не догонит меня никакая милиция, у меня во-о-н там папашкина машина, а
папашка – ба-а-альшой человек!

  Старуха глянула вкось во-о-он туда, где он
показывал, и увидала красную легковую машину с дверцами нараспашку. А у
машины стояли две девицы, одна другой заплетала косу.

  «Господи! – подумала старуха. – И сколько же
их там помещается? Как тараканы в печке! Господи! И девки с ними, а
парни-то пьяные, еще разобьются...»

  Старший вытащил из кармана складной нож и
раскрыл со свистом длинное лезвие, он стал точить его для куража об
кирпич, через раз тыча в лицо то мальчику, то старухе.

  – Небось торгуешь своей картошечкой,
спекулянтка проклятая! И яблочками торгуешь, и лучком, сволочь! –
приговаривал он, свой ножик потачивая с жутким свистом и скрежетом.

  – Да какими яблочками? Недород ведь нынче на
яблочки, – приговаривала старуха, проклиная себя за то, что денег при
ней, кроме копеек, вовсе не было. – Нет у меня денег, нет. Я вот на
рынок повезу картошку, вот и будут, вот и будут тогда деньги, тогда все
отдам, берите, разве мне жалко, с удовольствием, пожалуйста, мне не
жалко, – бормотала она, невпопад улыбаясь. И вдруг побелела старуха,
ойкнула и повалилась на землю замертво, с каким-то окончательным стуком.

  – Сдохла твоя бабуся, закапывай! От нее воняло козлом! – сплюнув, сказал старший, пнул бабку ногой в бок и скомандовал:

  – Атас! По машинам!

  Мальчик упал старухе на грудь, обнял все ее
кости и зарыдал, подвывая, со стоном. Он залил слезами старухину кофту
и, тупо уставясь на первое ужасное горе своей маленькой жизни, увидел,
как жутко высохла старушечья кожа на желтой щеке. Он выл и гладил свою
родную старуху, и целовал, и пытался взять ее на руки, чтоб унести с
проклятого места. Он услышал рычанье мотора, увидел пыльный хвостище за
красной машиной и бессильно потряс вослед кулаками:

  – Бандиты! Уехали! – всхлипнул он и еще сильнее прижался к своей холодной, деревянной, бездыханной старухе.

  И тут старуха заплакала, открыла два синих-пресиних глаза, улыбнулась мальчику криво сквозь слезы и выдохнула:

  – Господи! Как хорошо, что уехали!
Спасительно, Господи, ты меня надоумил. Умерла – и все тут! С мертвой и
взятки гладки! Что им дохлую-то старуху кромсать? Им живой страх нужен,
чтоб в руках трепыхался, бился!

  Она кряхтя поднялась, отряхнула подол
сатиновой черной юбки, прибрала на груди свою кофту, глотнула водицы.
Восторженно и ликующе, как на воскресшую, глядел на старуху мальчик. Он
торопился, с жадной дрожью, ей угодить своей быстротой, послушаньем
души, только что увидевшей чудо.

  Они прикрыли шесть кирпичей и две лопаты
картофельной ботвой между грядками, подхватили два ведра молодой
картошки и подались на край поля, к дороге. Старуха по-девичьи подбирала
на ветру свою черную юбку и уже весело хмыкала, перегребая наспех всю
эту разбойничью историю, подробно разглядывая все ее жуткости, а также
во всех подробностях то, как ловко она обхитрила эту адскую шайку, как
мудро с помощью божьей она, старуха, провела за нос этих молокососов,
как здорово, что глубокая старость не отшибла у ней разум и что на этот
кусочек жизни у нее, такой старой старухи, всего хватило – и ума, и
хитрости, и здоровья, словно у молодой.

  Минут через сорок она сидела с мальчиком в
кузове крытого брезентом грузовика, придерживая два ведра с молодой
картошкой. Мальчик плакал, прижавшись к старухе и время от времени гладя
ладонью костлявые плечи ее и спину – жива ли?! А старуха дышала теплым
закатным ветром, и дышала так глубоко, чтобы мальчик не сомневался: жива
старуха, жива, совсем живая! Уже виднелась развилка, ведущая на
Постники, где жили старуха с мальчиком, но шофер грузовика вдруг резко
притормозил и какое-то препятствие он объехал, изрядно тряхнув своих
пассажиров с картошкой.

  То, что через мгновение увидели старуха и
мальчик, было ужасно. Посредине шоссе лежали в кровавой луже пять
человеческих тел, накрытых рогожами, а в метрах пятнадцати на обочине
валялась красной лепешкой та самая легковая машина. И водитель цистерны
лежал в кабине, откинув мертвое свое тело. Милиция что-то записывала,
отмеряя землю гибким железным метром. Санитары курили.

  Всю дорогу до Постников старуха и мальчик
видели перед собой это красно-кроваво-железное месиво, которое чуть не
лишило их жизни, но лишилось жизни само – по какой-то неведомой воле
непостижимых сил, выкраивающих кусочки старушечьей жизни, кусочки,
совсем не пригодные для более молодого существа – разве что для
котенка?..

  Ночью мальчик вставал смотреть, жива ли его
старуха, и наткнулся нечаянно в темноте на ведро с молодой картошкой,
которое зазвенело. Старуха на звон этот пробормотала сквозь хрупкий сон:

  – Жива я, жива, живая, спи, мальчик, я притворилась...






Здорово. Не знал что она прозу пишет.
Спасибо, Татьяна!
Рождественский рассказ о праведной жизни.
Прекрасный, глубокий, простой рассказ. Спасибо.